Информация

Русский жребий Петра Столыпина

Отец политологии Никколо Макиавелли выразился ясно: в трудные времена выдвигают достойных людей, в обычные – тех, кто имеет связи и деньги. Мало что изменилось в мире со времен первых фараонов и со времен, названных столыпинским пятилетием.

Русский жребий Петра Столыпина
Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911 гг.)


Дева революции

Самый молодой губернатор России (саратовский) – Петр Столыпин, только назначенный высочайшим повелением и уверенно подавивший крестьянские беспорядки в губернии, в апреле 1906 года получил из Петербурга нежданную телеграмму, подписанную царем.

Николай II предлагал ему занять пост министра внутренних дел России. Столыпин ответил сразу: «Это против моей совести, Ваше Величество. Ваша милость ко мне превосходит мои способности... Я не знаю Петербурга и его тайных течений». И тем не менее, к концу месяца Столыпин был вызван в Царское село. Приказано было к 6 вечера, поехали с премьером Горемыкиным на экстренном поезде.

О царской аудиенции Столыпин писал жене Ольге: «Я откровенно высказал государю все мои опасения, сказал ему, что задача непосильна, что взять губернатора из Саратова и противопоставить его сплоченной и организованной оппозиции в Думе – значит обречь министерство на неуспех... Государь возразил мне, что не хочет министра из случайного думского большинства, что все сказанное мною обдумал уже со всех сторон... В конце беседы я сказал государю, что умоляю избавить меня от ужаса нового положения, что я исповедовался и открыл всю мою душу, пойду, только если он, как государь, прикажет мне, так как обязан и жизнь отдать ему, и жду его приговора. Он секунду помолчал и сказал: «Приказываю Вам, делаю это вполне сознательно, знаю, что это самоотвержение, благословляю Вас, это на пользу России». Говоря это, он обеими руками взял мою ладонь и горячо пожал. Я сказал: «Повинуюсь Вам», – и поцеловал руку царя. У него, у Горемыкина, да, вероятно, и у меня, были слезы в глазах. Жребий брошен, сумею ли я, помогут ли обстоятельства. Покажет будущее...»

А настоящее приводило в ужас. Террор витал над Россией. Министру Столыпину докладывали: «Первого мая убит террористами начальник Петербургского порта вице-адмирал Н. Кузьмич; 14 мая совершено покушение...; в мае убито 122 человека, в июне 127; в августе боевики Пилсудского в Польше...убито 33; в Варшаве убит генерал-губернатор Вонляревский; 15 августа боевики-эсеры на автомобиле разъезжали по Москве и расстреливали полицейских прямо на посту... Революция – в воздухе и в мозгах, революция популярна. В августе Александр Блок, вдыхая чад разрывов, пишет стихи «Деве-Революции»: «О, Дева, иду за тобой. И страшно ль идти за тобой...» В 1906 совершено 4742 покушения. Убито 738 должностных, 640 частных лиц, ранено 1679. В 1907 году – покушений 12102. Убито 1231. 1908 год – покушений 9424, за три года их 26268, убито 6091, ранено свыше 6000». Таков был жребий Столыпина.


Вызов


Наступил ХХ век, близилась эпоха перемен. С одной стороны, долг медленно прозревавшей власти был в реформировании к лучшему народной жизни, следовало действовать не дожидаясь «просьб» со стороны народа, ведя дело к переменам сверху, с другой – к переменам яростно стремились финансируемые завистливым Западом революционеры-экстремисты, желая разрушить тысячелетнюю державность России по либеральному, а лучше – по колониальному образцу. Это был вызов. Кто-то должен был его принять. Власть, а значит и вызов, принял Столыпин. Сначала министром внутренних дел. 8 июля 1906 года 44-летний Столыпин одним указом с роспуском Думы назначен председателем Совета министров. Назначен высочайшей волей. И опять отказался. Как было не понять ему, что останется он один на один с неподъемными задачами. Но пугали не проблемы, пугал петербургский политический класс, где Столыпин был чужим.

– Нет, Петр Аркадьевич, – возразил Николай, – вот образ, перед каким я часто молюсь. Осените себя крестным знамением и помолимся, чтобы Господь помог обоим в трудную, быть может, историческую минуту (Б. Федоров). Далее царь осенил Столыпина крестом и поцеловал.

Молодой премьер имел необычайно выдержанный характер, был далек от кичливости, был блестящим оратором и обладал той решительностью, которой мог позавидовать видавший виды политик. Ко всему имел он еще чудовищную трудоспособность, и, ложась спать в 4 утра, в 9 уже приступал к работе. Что было перед ним? По сути – война. С одной стороны нужно было безжалостно подавлять беспорядки, с другой – проводить либеральные реформы. Общество с ненавистью смотрело на власть под единым лозунгом «Долой самодержавие!», и противостояние поднималось к высшей точке.

Сторонники конституционной монархии на правой стороне, сторонники революции, радикалы всех мастей – на левой и все, почти все едины. Власть принадлежит бюрократам, те не хотят новых идей, боятся перемен, тянут время, переводят ответственность на верха. Перед Столыпиным проб­лема: подавление беспорядков с помощью умягченных им самим законов наталкивается на стремление склонить Николая к военной диктатуре, а значит, встает и вопрос: военная диктатура или гражданское правительство? Несколько министров требуют дать полиции право наказывать террористов без суда. Ведь большинство согласно, что зло должно быть наказано немедленно. Но перед премьером опять вопрос: что останется для созидательной жизни государства, если военные и полиция отринут закон?

На войне как на войне

Нет страшнее одиночества. Что проку от мудрости, если она никому не нужна? Что толку от ожиданий, если слова окружающих, ослепленных минутной славой, говорят – ты один. 2 августа разметало взрывом столыпинский особняк на Аптекарском острове. Бомба изуродовала дочь Столыпина, погибли 27 человек, тяжело ранено 32. Вместе с семьей премьер переезжает в Зимний, там безопасно, хоть и жить приходится как в осаде. Нельзя выйти в город. Кругом часовые, для прогулок отводят крышу Зимнего и залы. По вечерам громадные залы пустынны, свет у потолка едва мерцает. Тихо. Гулкие шаги раздаются в полутьме. На стенах портреты. Вот они – императоры Павел, Александр, Николай, Екатерина и Петр. Мысли текут, не зная остановок. Революционеры уже преследуют его старшую дочь Машу. Кругом убийства, убийства...

Чья-то подлая рука направляет выстрелы швейцарских и бельгийских браунингов. Премьер вводит военно-полевые суды, но их одних мало. Жизнь его самого уже подобна тюремной. Выходы из дворца держатся под наблюдением боевиков-террористов. Охранка тоже без выдумок не сидит. К двум подъездам подают карету и автомобиль, одновременно они несутся по улицам и неизвестно, где проехал Столыпин.

В августе в «Правительственном вестнике» выходит и сообщение от премьера: «За последние два года революционное движение проявляется с чрезвычайным напряжением... Почти не проходит дня без какого-либо нового злодеяния... Преступления эти ясно доказывают, что революционные организации напрягли все усилия к тому, чтобы воспрепятствовать спокойной работе правительства, расстроить его ряды и применением грубого насилия прекратить всякую работу мысли и всякую возможность спокойной жизни государства». Война так война.

Невыраженная эпоха

Возможность и необходимость – категории философские. Необходимость же требует единственного решения. Столыпиным объявлены и направления своей политики в подготовке важнейших законов: «О свободе вероисповедания», «О неприкосновенности личности и гражданском равноправии», «Об улучшении крестьянского землевладения», «Об улучшении быта рабочих», «О государственном страховании», «О реформе местного самоуправления»», «О подоходном налоге»...

Разве не понимает премьер, что действовать следует решительно, не уповая, спаси Бог, на будущую Думу – источник смут и глупостей, куда в России, за редким исключением, выбирают не деловых и способных, а словоблудливых и бессовестных? Но есть спасительная дверь, 87 статья Основных законов, которая давала право Правительству решать вопросы во время перерывов в работе Думы. Разумеется, в исключительных обстоятельствах. Обстоятельства, увы, и были исключительными, ибо надеяться на российское общество, рвущееся на куски, не следовало.

Русский жребий Петра Столыпина
Петр Столыпин принимает рапорт у волостного старшины села Пристанного


Тихая революция

22 ноября (по старому стилю) обнародовали исторический указ, который освобождал крестьян от всемогущей власти общины. Крестьяне переставали быть «полуперсонами, становились гражданами», а Столыпин становился Столыпиным, начав в России бескровную революцию. Замах был серьезен. Крестьянский банк скупал помещичьи земли и продавал земельные участки крестьянам по льготной цене в многолетний кредит. В этот банк в скором времени была продана большая часть удельных земель и степных угодий, серьезно уменьшились владения царя, и земли Алтайского округа отводились для устройства на них поселенцев.

Крестьянский банк скупал миллионы десятин, давал ссуду для покупки земли до 90-95% от стоимости участка. Земля продавалась уже не помещикам, не крестьянским общинам, а отдельным крестьянам и в личную собственность. В октябре был издан указ «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц других бывших сословий». Это значило, что крестьянам разрешали получать паспорта, не спрашивая на это согласия общины, отменялись ограничения в приеме на работу, профессия избиралась свободно, свободно избиралось место жительства, и земские начальники теряли право арестовывать и штрафовать крестьян без постановления волост­ного суда. По указу от 22 ноября становилось вообще достаточно подать заявление через старосту, и крестьянин оказывался вечным собственником земли, которая была в его пользовании. Началось «тихое» освобождение от несвободы.

Русская свобода

Но русская свобода оказалась так же противоречива, как и все остальные. Общинной земли не хватало на всех, к тому же правительство Столыпина прямо запрещало отдавать землю беднякам, у кого не было лошади и инвентаря. Бедные опять выталкивались. Теперь они были свободны от земли. Патриархальный мир рушился. И побрели по Руси, по ее немерянным дорогам нищие, «свободно» ища долю в городах. Столыпин открывал дорогу промышленности, открывал двери первичному накоплению, а он – капитал – накапливался, как и везде, обезземеливанием крестьян, обнищанием миллионов.

Крестьянская община, до сих пор оставшаяся для России несокрушимой крепостью, спасавшая страну от завоевателей, неколебимо державшая крестьянский мир как самодостаточную систему, следившая за уравнительными земельными переделами, община, бывшая попросту союзом бедных, который основывался на взаимовыручке, к концу XIX века уже тормозила расслоение крестьян и рождение сильного внутреннего рынка для роста промышленности. Вот на что замахнулся Столыпин.

Суть его реформ была известна – освобождение производительных сил общества. Против выступили три общественные силы. Первые – правые консерваторы, терявшие опору в помещичьем землевладении. Зароптали ущемленные помещики, и Столыпин получил ненависть справа. Второй силой был царь с окружением, чью власть все более ограничивали реформы. Консервативное правое крыло протянулось от сановников до придворных. Это ли был не оппозиционный фронт?

Николая убеждали, что премьер затеняет популярность самого государя, что никакой революции в России не было и что нет у Столыпина заслуг в умиротворении страны, но напротив – он есть опасный либерал, защищавший революционное предприятие – Думу. Третьи были левые, социал-революционеры. Реформы Столыпина выбивали идеологическую базу революции, и премьер получал ненависть слева. Ленин ничего не скрывал: «Что, если столыпинская политика продержится действительно долго, – писал он, – Тогда добросовестные марксисты прямо и открыто выкинут вовсе всякую аграрную программу... ибо после «решения» аграрного вопроса в столыпинском духе никакой иной революции, способной изменить серьезно экономические условия жизни крестьянских масс, быть не может...».

Великая Россия Столыпина

А жизнь менялась на глазах, делалось то, чего не знала страна. Правительство Столыпина поддерживало земское управление, открывало крестьянам дорогу к знаниям, кредиту, технике. Было почти чудом, что самоуправление, которое еще вчера считали несовместимым с государственным строем, было поставлено в привилегированное положение. В 1908 году появился столь необходимый устав сельхозкооперации, появлялись кредитные товарищества, собирались артели, росли урожаи, обустраивались переселенцы, обживалась Сибирь.

Русский крестьянин жадно стремился к самостоятельной жизни. Уже Аргентина и США, Германия и Британия со страхом смотрели на поднимающуюся промышленность России. Однако гасла жизнь революционная, и либеральная пресса, большей частью находившаяся в нерусских руках, все громче кричала об упадке, о реакции, о торжестве личного интереса. Сергей Булгаков писал в «Вехах»: «...У нас, при таком обилии героев так мало просто порядочных, дисциплинированных, трудоспособных людей». Конечно, хотел Столыпин, чтобы его реформы, его опора на «низы» стали по сути продолжением петровского строительства, но уже без петровского насилия, без безоглядной жажды мгновенного результата. Главная идея заключалась в преодолении ошибок прошлого, освобождении народных сил, чтобы с их помощью строить великую Россию.

К весне 1909 года определился и новый курс Столыпина – провозглашение великорусского государственного национализма. Ведь национализм – есть инстинкт сохранения нации. Что может быть необходимее, священнее?! Что может быть более оправдано для нации, создавшей великое государство?! Можно ли было не понять политической аксиомы, из которой ясно следовало, что только при достаточности прав большого народа единственно возможно обеспечение прав народов малых. Как выразился русский мыслитель Иван Лукьянович Солоневич, вероятным становилось то, что из-под надгробной плиты, сооруженной Карлом Марксом над русской национальной доминантой, вдруг поднимется давно похороненный Александр Невский. Однако, действия премьера оказывались противоречивыми.

Под громкие заявлении о своем великорусском национализме, казалось, делалось все возможное, чтобы именно русские потеряли свои права и свой быт. Была разрушена полицейская служба, ибо заменил премьер опытных работников Департамента на чиновников юстиции, «чтивших» букву закона. Сами законы смягчались, злодеев щадили, надзор за ними становился так плох, что они один за другим бежали с каторги, убийцы выходили из суда с оправдательными приговорами под восторженные крики толпы. Анархия, а за ней и антинациональная революция все более захлестывала Россию. Наконец, оказалось, что даже охрана царской семьи организована безобразно. Все это не могло не наводить на мысль о национальной измене.

Трактовка закона «О веротерпимости» от 17 апреля 1905 года вызвала бурю негодования в народе. Еще бы! Теперь разрешалась выходить из православия с 17 лет. Атаки на православную церковь со стороны сект и иноверий стали все больше напоминать погромы, как во времена бироновщины. Лев Тихомиров, редактор и издатель «Московских ведомостей», в январе 1909 года встречался с царем и записал, что Николай много говорил о вопросе вероисповедания и земельном. «С некоторой горячностью, – писал Тихомиров, – он выражал досаду, что из его желания утвердить свойственную православию веротерпимость сделали какое-то управление всех вер в ущерб православию». Чему было удивляться?

Такое управление было в России при сентиментальном масоне Александре I, который и веровал по догматам масонского Катехизиса во Всемирную религию Великого мастера и Архитектора Вселенной, где православная церковь есть часть внутренней масонской церкви. Со своим другом, князем Галицыным, Александр и создал этакое управление по делам религий и исповеданий, где с архипастырем Православия сидели еще мулла и раввин. Времена возвращались, уваров­ская формула «Православие. Самодержавие. Народность», существовавшая в триединстве, с разрушением православия уже не могла удержать ни самодержавия, ни народности и вела дело к отрицанию народной доминанты. Под разговоры о величии России сама Россия рушилась все быстрее и быстрее.

Романовские реформы

С реформами по поднятию благосостояния крестьян, которые проводились по инициативе Николая II, а значит и носить должны были имя «царских» либо «романовских», тоже было не все гладко. Именно для проведения их в жизнь и был приглашен решительный Столыпин. Его деятельность дала быстрые результаты. Но как у всего скороспелого – хотя программа преобразования была рассчитана на 20 лет – у этих реформ явилась другая сторона. И была она для России печальной.

Дело было в том, что правительство, скупавшее помещичьи земли, проводившее при этом мощную пропагандистскую компанию, оказывало на земледельцев сильнейшее психологическое давление. Скупленные банком земли более не могли быть проданы в руки крупных землевладельцев, которые были отстранены и от государственного кредита, и от государственного заступничества. Скупленные земли, согласно правительственной политике, переходили в руки мелкого, малопродуктивного и немощного собственника – безграмотного крестьянина, который чаще обеспечивал лишь себя, не хотел знать об окультуривании земель, об эффективности земледельческого труда.

Результат такой политики был налицо. На 3 тысячи десятин ежедневно в России становилось меньше культурных земель, ибо одни и вовсе бросали большие усадьбы, другие, потрясенные окружившей их, землепашцев, агрессивностью государства, продавали земли за бесценок. А социалисты всех мастей, выдавая это за победы своей настойчивой политики и результаты революционных настроений, уже уверенно требовали ликвидации помещичьих хозяйств вообще. Было понятно, что не армию частных собственников создавал премьер, но разрушал и сам принцип частной собственности. Создавалось у крестьян мнение, что землю можно попросту отобрать у одних и дать ее другим. Крестьянин не ведал, что приобрести – еще не значит стать собственником. Приобретает ведь и вор. Но уже в Думе раздавались призывы – отобрать!

Заступник новой революции

Столыпин больше всего на свете опасался прослыть «ретроградом» и ради того, чтобы избежать этой клички, он, власт­ный и надменный, унижался до того, что заискивал перед лондонскими и парижскими корреспондентами еврейских газет. Заграничные газеты ставят ему в особую заслугу то, что «он быстро приспособил Россию к представительным учреждениям». Но ведь это и есть роковая ошибка, которая вела нашу родину к страшным катастрофам.

В угоду «либералам» Столыпин с невероятным упорством стал проводить в жизнь «представительный строй». Правые министры и губернаторы подвергались притеснениям, и их одного за другим стали отправлять в отставку. Правая печать подверглась жестокому гонению... «Чиновничья Россия изолгалась, молодежь развращена левой печатью», – вот какие слова Павла Булацеля опубликовало «Русское знамя» 8 сентября 1911 года сразу после похорон Столыпина.

Что же царь? Еще 9 марта 1911 года, когда парламентский кризис достиг апогея, в ответ на прошение Столыпина об отставке Николай напишет ему: «Петр Аркадьевич! За протекшие четыре дня со времени нашего разговора (аудиенция была 4 марта) я всесторонне взвесил и обдумал свой ответ. Вашего ухода я допустить не желаю. Ваша преданность мне и России, Ваша пятилетняя опытность на занимаемом вами посту и, главное, Ваше мужественное проведение начал русской политики на окраинах Государства побуждает меня всемерно удерживать Вас. Говорю это Вам вполне искренно и убежденно, не по первому впечатлению... Глубоко уважающий вас Николай» (письмо впервые опубликовано в 1977 году в Геттингене).

Однако, подводя итог своих трудов, Столыпин все же запишет в дневнике: «Кругом измена, глупость и обман».

Александр Просандеев

Источник


Другие новости по теме:


  Дата публикации: 6 ноября 2013 | Просмотров: 1599